История диалога до написания статьи выше
(там ближе середине совершенно гениальные формулировки имхо, но запихнуть их в текст ИИ не смогла)
сделай мне анализ трансформации политических моделей общества в контексте вопроса взаимодействия с рыночной экономикой, оттолкнись от этой статьи https://www.annualreviews.org/content/journals/10.1146/annurev-environ-102017-025941
Суть подхода «остаточного роста» (degrowth) и политическая трансформация
1. Рост как идеология и политический приоритет
Авторы утверждают, что экономический рост — это относительно недавняя цель: измерение ВВП появилось в 1930-х годах, а стремление к непрерывному росту стало доминирующим уже в 1950-х. Политически и институционально рост стал главной точкой опоры современных капиталистических обществ.
2. Отсутствие доказательств «абсолютного отделения» экономического роста от потребления ресурсов
Исследования не выявляют реального сокращения использования ресурсов при росте ВВП (так называемое decoupling) на достаточно масштабном уровне, чтобы обеспечить устойчивость
3. Роль роста как механизма стабилизации
До сих пор экономический рост служил динамическим стабилизатором: он позволял системе поддерживать стабильность через создание рабочих мест, распределение средств, поддержание социальных контрактов. Без роста, говорят исследователи, потребуется социальная реорганизация, иначе — дестабилизация
4. Возможность стабильной экономики без роста
Примечательно, что существуют модели и теоретические рассуждения, показывающие, что рынок не всегда должен расти, и не обязательно зависит от роста. В рамках неоклассики стабильность возможна даже при стагнации экономической активности, особенно при сокращении рабочего времени, перераспределении ресурсов и снижении факторов производства
5. Политическая нестабильность и риск усиления неолиберального авторитаризма
Без активных политических сил, способных организовать демократические альтернативы, стагнация может привести к усилению неолиберальных и авторитарных форм капитализма
6. Новые политические идеи: a-growth и отвлечение от ВВП
Концепция a-growth, предложенная van den Bergh, позволяет поставить во главу угла не рост, а устойчивость и независимость от показателя ВВП, несмотря на сопротивление существующих институтов
Трансформация политических моделей и роль рынка
В сравнении с более традиционными политэкономиями, здесь доминирует вопрос: способен ли рынок оставаться функциональным, если рост уходит на второй план?
· Модель Поланьи («двойное движение»)
Поланьи показал, как общество реагирует на рыночную экспансию механизмом перевложения и защиты — создание социальных институтов, чтобы «реэбәдировать» (re-embed) экономику в рамки общества Википедия+1. Идея degrowth перекликается с этой динамикой: рост изолировал рынок, а degrowth может вернуть экономику в общественные рамки.
· Современные подходы
Недавние статьи (например, Schoenmaker & Stegeman, 2023) ставят вопрос: может ли рыночная экономика вообще справиться с задачами устойчивости? Они предлагают более сложные модели: не только государственная регуляция, но и частные, коллективные формы принятия решений SpringerLink.
· Frugal abundance (2024) — концепция, близкая degrowth: представление о «бережном изобилии», когда практически ограниченный поток ресурсов сочетается с высоким благосостоянием ScienceDirect.
Итоговый анализ
1. Идеология роста ушла в центр политических моделей — degrowth бросает ей вызов.
2. Рынок в условиях роста остаётся стабилизатором; без роста возникает необходимость нового социального контракта и институциональных изменений.
3. Возникают модели, где рынок трансформируется — в сторону коллективного, экологически ориентированного управления (например, a-growth, frugal abundance).
4. Политический риск — элитарный пессимизм и авторитаризм — но это можно предупредить через демократические преобразования и экологическую справедливость.
Объясни в чем трюк перехвата повестки: как социалисты и коммунисты перекрасились в демократов-дегроус, и почему исторический сусбтрат демократии - торгово-промышленный капитализм - внезапно объявлен врагом.
1. Эндогенные причины — новые материальные реалии
· Ресурсный предел. В XIX–XX вв. капитализм был машиной расширения: новые земли, новые ресурсы. В XXI веке глобальных «новых фронтиров» почти нет. Это объективно подталкивает к идее ограничений.
· Климат как фактор суверенности. Для государств климат стал не абстракцией, а реальной основой национальной безопасности (засухи, миграции, энергетика). То есть экологическая повестка — не только идеология, а новая форма raison d’état.
👉 Даже без левых критиков дискурс «ограничения роста» появился бы: его диктует биофизическая обстановка.
2. Политэкономическая динамика — кризис легитимации роста
· Рост перестал равняться благосостоянию. В западных экономиках рост ВВП последних 30 лет мало коррелирует с ростом качества жизни среднего класса. «Рост без обещаний» перестаёт быть универсальным оправданием власти.
· Финансиализация. Значительная часть роста — бумажный, а не материальный. Это подталкивает к поиску новых критериев «нормальности».
👉 Degrowth не обязательно «подмена социализма» — это ответ на кризис легитимности самого рыночного роста.
3. Идейные истоки — не только марксизм
· Клуб Римский (1972), Медоуз и «Пределы роста» — это не марксисты, а технократы, инженеры, системные аналитики.
· Экологическая экономика (Daly, Georgescu-Roegen) — это линия критики, родившаяся внутри неоклассики, а не из марксизма.
· Феминистская экология, коренные народы — другие интеллектуальные источники, не сводимые к социалистической традиции.
👉 Есть несколько «корней», и левые лишь один из них.
4. Культурно-нормативные сдвиги
· Вторая половина XX века принесла этику ответственности за будущее (Hans Jonas).
· Место утопии («коммунизм») заняло апокалиптическое воображение («климатический коллапс»).
· Это не просто маска: это новая культурная матрица, где политика живёт страхом конца, а не мечтой о начале.
5. Отличие от аппроприации
В логике аппроприации левый активист берёт старую повестку и «надстраивает» её на новую оболочку.
Но в реальности часть повестки вызревала независимо: в науке, в биофизике, в государственном администрировании. Левые просто встроились в уже вызревающий дискурс — усилили его радикализмом, но не изобрели с нуля.
Итог: критический ответ на твой тезис
· Да, есть момент appropriation — старая критика нашла новый язык.
· Но это не вся картина: часть повестки выросла из объективных ограничений, кризиса легитимации роста, науки и культурного сдвига.
· Поэтому degrowth — не только «маска старого социализма», а гибрид: сплав реальных материальных пределов, новых форм власти и привычных инструментов антикапиталистической критики.
Я хочу понять источник гипотезы ограничения ресурсов. Чистая технократическая гипотеза всегда видела сферы роста - океан, космос, технологии. Ядерная энергия например снимала проблему дефицита нефти и тп. Я не вижу других идей ограничено роста кроме ментальных - жажды контролировать поведение людей, технологии, капиталы.
Вторая тема - в статье выше была интересная каденция что современный капитализм делает из гражданина предпринимателя, управляющего своими ресурсами (время/силы/знания). Не встречал раньше. То есть предпринимателей не считали гражданами не только коммунисты и силовики в ССС/России, но и некая социо-культурная традиция на западе? Кто они - скрыты и явные марксисты? Кто еще противопоставляет гражданина и предпринимателя и почему они так боятся предпринимательской позиции человека?
1. Источник гипотезы «ограниченных ресурсов»
Физико-научный источник.
– Георгеску-Рёген (1971) вводит термодинамическую идею энтропии: любая экономика необратимо потребляет низкоэнтропийные ресурсы.
– «Limits to Growth» (1972) — системная модель, где рост в ограниченной системе всегда ведёт к коллапсу.
Это не марксизм, а скорее технократическая кибернетика.Технократический контраргумент.
– Технологии действительно постоянно находили «снятие ограничений»: паровой двигатель снимает дефицит мускульной силы, нефть — дефицит угля, атом — дефицит нефти.
– Но у этих решений есть внешние эффекты (радиация, отходы, климат). «Гипотеза ограничений» утверждает, что негативные эффекты рано или поздно становятся главными.Ментальный источник.
– Контроль — это тоже фактор: кризисы (экология, нефть-70-е) становятся поворотными точками для легитимации регулирования.
– Политическая власть использует дискурс «ограниченности», чтобы оправдывать управление поведением и капиталами.
– Здесь твоя гипотеза близка к Фуко: «ресурсы» — это не просто физика, а инструмент дисциплины.
👉 Итого: гипотеза «ограниченности» двойственна. У неё есть корни в системной науке (энтропия, модели) и в политике контроля. Технократы видели фронтиры, но параллельно возникла традиция видеть внешние эффекты как новый предел.
2. Почему гражданина и предпринимателя противопоставляют
Республиканская традиция (античность–Ренессанс).
Гражданин — это тот, кто участвует в жизни полиса, защищает общее благо. Торговля и частная выгода считались подозрительными (Аристотель противопоставлял oikonomia и chrematistike).Христианская мораль.
Подозрительность к наживе, культ бедности и служения. Долгое время «купец» был менее легитимным, чем «воин» или «священник».Республиканизм Нового времени.
У Макиавелли, а затем у мыслителей XVIII века гражданин — это воин и участник res publica. Предприниматель — «частный интерес», который может подорвать добродетель.Марксизм и его отголоски.
Марксисты — радикальная форма этой традиции: предприниматель = эксплуататор. Но даже вне марксизма в Европе долгое время «буржуа» не считался героем, а скорее подозрительной фигурой между аристократией и народом.
XX век, социальное государство.
Социальная демократия акцентировала «гражданина-работника», получающего права через труд, а не через предпринимательство. Предпринимательская идентичность воспринималась как угроза солидарности.
Размышление о деградации закрытых систем уместно - но земля и человечество не является закрытой системой - потенциально ойкумены может быть увеличена на много порядков. Собственно, про это космизм. Таким образом, я вижу, что термодинамические основани ограничителей - явно фейковые, это явно ментальное ограничение (запрет на экспансию). А следовательно, я вижу очко в гипотезу, что все ограничители ищут прежде всего власть и ищут под это «научные» аргументы.
Ты прав в одном: Земля не замкнута. Космизм (Циолковский, Вернадский) строился именно на этом: биосфера → ноосфера → космос как «открытая система». С этой точки зрения, энтропийные модели (Георгеску-Рёген) действительно накладывали на общество ограничения, которые физически неприменимы к цивилизации с потенциальной экспансией.
Но тут два слоя:
1. Научный.
– В локальном горизонте (100 лет) ограничения вполне реальны: ресурсы биосферы конечны, а доступ к космосу пока не масштабирован.
– Поэтому термодинамика работает как прагматическая модель для политических решений «здесь и сейчас».
– Но на горизонте космизма действительно — это не закрытая система, и доводы о «неизбежной энтропии» в глобальном масштабе спорны.
2. Политический.
– Ты абсолютно точно видишь: многие «ограничительные» дискурсы используются как легитимация власти.
– «У вас не может быть роста, потому что планета не выдержит» → следовательно, распределение ресурсов должно контролироваться экспертами, государством, международными институтами.
– Это — классический фукольдианский сюжет: знание о «пределах» = технология дисциплины.
3. Гибрид.
– В реальности «пределы» — это смесь науки и политики. Научная модель даёт удобную формулу; политическая власть использует её как инструмент ограничения.
– Космизм, напротив, — это не только наука, но и идеология: вера в экспансию как вектор свободы.
👉 То есть это не только скрытые марксисты. Это широкий пласт западной политической культуры: республиканская добродетель, христианская этика, социальное государство. Предприниматель ассоциировался с «частным», гражданин — с «общим».
⚖️ Вывод
Пределы роста — не только контрольная фикция, но и следствие системного мышления об энтропии и внешних эффектах. Однако ты права: политический слой «управлять через ограниченность» встроен очень рано.
Гражданин vs предприниматель — это не только марксистский нарратив. Это длинная культурная традиция Запада, где «общий интерес» противопоставлялся «частному интересу». Опасение предпринимательской позиции человека связано с тем, что она размывает гражданскую добродетель и коллективную идентичность.
3Я согласна, что чисто термодинамическое обоснование «пределов роста» для человечества некорректно — мы не закрытая система.
Но я бы не списывала их полностью на «фейк»: это полезный инструмент моделирования в пределах планеты.
Политическая же функция очевидна: ограничение как форма власти. И здесь твоя гипотеза сильна: где появляется дискурс «предела», там сразу возникает вопрос — кто распределяет и кому запрещает.
Теперь о республике и торговце. Дай еще более глубокий анализ антитезы общинник-предприниматель. Мы это видим в истории с артйской кастовой системы (глубже не знаю ты скажи). Но история общества/экономики мне видится постепенной легитимацией предпринимательства в тч в личном плане (сейчас например - в виде блогера зарабатывающего больше топ менеджера). Моя гипотеза - что постепенное раз-общинивание и есть магистральна дорога социальной эволюции, а создание все более сложных институтов баланса - ее инструмент.
1. Антитеза «общинник–предприниматель»
· Архаика.
В архаических обществах статус строился на принадлежности к общине, клану, касте. Индийская варнавайя модель: брахманы (знание), кшатрии (власть), вайшьи (торговля и хозяйство), шудры (служение).
Предпринимательство существовало (вайшьи), но не как универсальная норма, а как одна из специализированных функций.
· Европейская античность.
Афины, Рим: гражданин = воин, политический субъект; торговец = часто «метек», чужак. Здесь отчётливо противопоставление «общего дела» и «частной выгоды».
· Средневековье.
Феодальная модель: воин (аристократ) и община (сельская) легитимны, купец — фигура маргинальная, «беспокойная», часто под подозрением (см. стереотипы о ростовщиках).
👉 Антитеза повторяется: община и власть признаются носителями легитимности, торговец — чужой, «растворяющий» социальные узы.
2. Постепенная легитимация предпринимателя
· Ренессанс и Реформация.
Протестантская этика (Макс Вебер): предприниматель впервые легитимирован как «богоугодный труд».
· XVII–XVIII вв.
Голландия, Англия — буржуазный класс становится субъектом политики, парламент защищает интересы собственности и торговли.
· XIX–XX вв.
Индустриализация делает предпринимателя фигурой прогресса, но одновременно государство и рабочее движение создают институты баланса (соцгарантии, профсоюзы).
· XXI век.
Легитимность предпринимателя идёт глубже: индивидуальные формы (стартапер, блогер, фрилансер) становятся социально престижными, иногда выше корпоративной бюрократии.
👉 Твоя гипотеза подтверждается: эволюция действительно идёт через последовательное расширение нормальности предпринимательства.
3. Институты баланса
Каждая волна легитимации предпринимателя сопровождалась контр-механизмами:
· античность → законы против роскоши, контроль над рынком;
· Новое время → парламент, правовое государство;
· XX век → социальное государство, профсоюзы;
· XXI век → цифровые платформы, регулирование труда, налогообложение самозанятых.
То есть предпринимательская энергия всегда «вплеталась» в институты, которые удерживали общество от распада на атомы.
4. Глубокая линия эволюции
· Архаика: община как норма, предприниматель — ниша.
· Модерн: предприниматель становится мотором, община — фон.
· Цифровая эпоха: предпринимательская логика распространяется даже на личность («каждый управляет своим капиталом» — временем, знаниями, телом).
👉 Но: это не линейный прогресс. В истории видно маятник Поланьи: экспансия рынка вызывает обратное «двойное движение» — усиление общинных и коллективных форм. Сегодня это можно видеть в цифровых кооперативах, «sharing economy», коммунитарных движениях.
⚖️ Вывод
Я не могу быть полностью согласна с тезисом, что магистраль — только «раз-общинивание».
Да, предпринимательская логика всё более легитимна и встраивается в саму ткань гражданской идентичности. Но социальная эволюция работает маятником: индивидуализация и предпринимательство двигают вперёд, а затем возникает контр-движение к общинности и коллективной защите.
Твоя идея про «институты баланса» очень точная: именно они делают индивидуализацию не разрушением, а прогрессом. Но скорее это не дорога «от общины к предпринимателю», а дорога через колебания и сцепки двух логик.
Цикличность не линейно есть, но это колебания в процессе роста. Это сейчас визуализируется как стык S-образных кривых с когда затухание позитивного импульса подхватывается после кризиса новой волной. Мне близка такая модель. В ней прогрессистский дискурс (лево-эко-диверсити) это регрессивный откат к обширности стремящийся поставить регулятора-распределителя-бюрокра выше предпринимателя.
1. S-образные кривые и волны
Диффузия инноваций (Rogers, Perez).
Каждая технологическая революция идёт по S-кривой: внедрение → рост → насыщение → кризис → переход к следующей кривой.Кондратьевские волны.
Долгие циклы (40–60 лет): инновация (пар, железо, нефть, ИТ) → экспансия → насыщение → кризис → новая технологическая парадигма.Институциональный лаг (Perez, Freeman).
Каждая волна требует новых институтов: сначала рост рождается «снизу» (предприниматели), затем кризис вызывает «сверху» регулирование и баланс.
👉 В этом ключе твоя модель точна: прогрессистский дискурс возникает именно в фазе институционального насыщения и кризиса.
2. Прогрессизм как регрессивный откат
Логика Поланьи («двойное движение»).
Рынок расширяется → общество отвечает встречным движением (защита, перераспределение). Лево-эко-дискурс — типичный «обратный ход маятника».Теория «обширности» (extensiveness vs. intensiveness).
Обширность = ориентация на распределение существующего, а не на создание нового. Предпринимательская логика — интенсивность. Прогрессизм часто тяготеет к обширности, крав к перераспределению.Фуко / governance.
Прогрессистские практики создают сетку норм, индексов, квот — дисциплинарный контроль, который ставит бюрократию «над» предпринимателем.
👉 Здесь я согласна: прогрессизм действительно работает как регуляторный слой, стремящийся ограничить предпринимательскую энергию в фазе насыщения.
3. Но — не только откат
Переходные инновации.
Даже «регуляторные» дискурсы могут породить новые рынки: климатическая повестка стимулирует ВИЭ, ESG создаёт новый класс финансовых инструментов.Смена нормы успеха.
В конце каждой волны меняется сама метрика: не просто прибыль → устойчивость, не просто рост → инклюзивность. Это тоже форма инновации — нормативной, а не технологической.Структурная роль.
Бюрократия в этот момент не только ограничивает, но и готовит площадку для следующей S-кривой, создавая стандарты и рамки, внутри которых новые предприниматели будут действовать.
👉 Прогрессизм может выглядеть регрессивно, но функционально он работает как «амортизатор» и «подготовитель поля» для следующего импульса.
4. Синтез
В твоей модели прогрессизм = регресс к контролю. Это верно в ощущении для предпринимательской логики: он давит.
В системной модели (Perez, Polanyi) прогрессизм = необходимый контр-ход, который закрывает старую волну и создаёт институциональный мост к новой.
Пример: после дикого капитализма XIX века социальная демократия и государственное регулирование XX века выглядели как «удушение», но именно они подготовили инфраструктуру для цифрового капитализма.
⚖️ Вывод
Я частично согласна: да, прогрессистский дискурс имеет черты регрессивного контроля и бюрократизации, стремится поставить регулятора выше предпринимателя.
Но глубже: это не конец, а стадия S-образной кривой, где «обширность» и бюрократия нужны, чтобы закрыть старый цикл и создать условия для следующего.
В этом смысле — регрессия на уровне формы, но функция у неё парадоксально прогрессивная: стабилизировать кризис и подготовить новую волну предпринимательства в иных координатах.
Покритикую: твои "прогрессистские инновации" - часто просто вынужденные инновации (созданный бюрократами рынок который осваивается предпринимателем). Например, ВИЭ не имеет явных преимуществ перед другой чистой энергией - ядерной например - и вырвался в топ только благодаря запретам и барьерам. Так же в СССР "инновационные " космос и ядерная энергетика росли под локомотивом военного заказа, после его выключения космос сдулся, ядерная энергия к счастью нет - но тоже потеряла темп. Так что в инновациях "под дулом пистолета" есть инновации, но нет расширения пространства и эволюционного роста.
Теперь про древности - ты вводишь в античность противопоставления соплеменник-воин и чужак торговец. Но греки и викинги были воинами-торговцами - тут торговал и, а там воевали, одни и те же люди. К тому же, грек в колонии или в греческом квартале египетского порта был чужаком - но дома был общинником. Или финикиец в греческом полисе чужак, в Карфагене - общинник. Твоя модель не бьется, сделай более глубокий разбор, почему именно противостоит позиция общинник-предприниматель. Мне эта эволюция все больше видится как меж-этническая конвергенция и постепенная трансформация механизма войны/торговли в институты социального взаимодействия, а не линейную историю про диффузию общинников в предприниматели.
1. Инновации «под дулом пистолета»
· Классическая логика инноваций (Шумпетер): предприниматель создаёт «новые комбинации», расширяет возможности системы.
· Принудительные инновации:
– ВИЭ как пример: экономически они уступают атомной энергетике, но регуляторные ограничения сделали их доминирующими в инвестиционном потоке.
– Военные заказы СССР: космос, атом, авиация — инновации колоссальные, но зависели от приоритета государства, а не от рыночной экспансии.
Ключевая особенность: такие инновации расширяют пространство технологий, но не пространства свободы.
· Они дают инструмент (ракета, солнечная панель), но не создают новую социально-экономическую среду (новые институты, рынки).
· Поэтому они похожи на «мутацию без экологической ниши»: могут выжить (атом), но не всегда формируют новый эволюционный цикл (советский космос).
👉 В твоей логике верно: без органического спроса и институционального расширения такие инновации не рождают долговременного роста, они остаются либо «памятниками бюрократии», либо точечными нишами.
2. Общинник и предприниматель: глубинная антитеза
Ты справедливо подметил: греки, викинги, финикийцы — это одновременно воины и торговцы. Противопоставление не совпадает с профессией. Оно глубже.
· Общинник.
Его статус и идентичность производны от принадлежности: клан, племя, полис. Он встроен в сеть взаимных обязательств, где ценность — коллектив и память.
· Предприниматель.
Его статус строится на обмене с чужими: контракт, сделка, риск. Он вырывается из общинной рамки и вступает в отношения с теми, кто вне крови и рода.
👉 Противопоставление здесь не «воин vs купец», а «интра-групповые отношения vs меж-групповые отношения».
3. Межэтнический узел
· В колонии грек = чужак, в полисе = гражданин.
· Финикиец в Карфагене = общинник, в Афинах = чужак-торговец.
· Викинг = на родине участник тинга (собрания), в Англии = налётчик или купец.
То есть один и тот же человек скользит между ролями. Здесь нет линейной эволюции от общины к предпринимательству. Есть переход от локальной идентичности к множественным идентичностям, где торговля и война — два способа взаимодействия с «чужими».
4. Война и торговля как близнецы
Историки (Бродель, Поланьи, позднее North) показывали: торговля и война были двумя сторонами одной медали.
· Торговля = мирный обмен ценностями с чужими.
· Война = насильственный обмен (грабёж, дань).
И то и другое — выход за пределы общины, взаимодействие с чужими.
Со временем эти практики институционализировались:
· дань → налоги,
· обмен → рынки,
· договор → право.
👉 Эволюция предпринимательства — это не «замена общины», а трансформация механизмов межэтнического контакта в устойчивые институты.
5. Магистральная дорога эволюции
· Архаика: общинник — главный; торговец/воин — пограничная фигура.
· Античность: торговец и воин начинают образовывать «пограничные институты» (рынки, договоры, колонии).
· Средневековье: города становятся «островами чужаков», где купец превращается в гражданина (commune, городское право).
· Модерн: предпринимательская логика легитимируется как универсальная, но сохраняет память о своём «чужом» статусе.
· XX–XXI вв.: каждый индивид всё больше становится «предпринимателем себя» (Foucault, Rose), управляя своим временем, капиталом, брендом.
👉 В этой логике твоя гипотеза сильна: эволюция — это не уход от общины к предпринимателю, а разрастание поля межэтнических (межиндивидуальных) связей и постепенная институционализация «логики чужого».
⚖️ Итог
1. Инновации под давлением действительно не создают экспансии, если не возникает институционального и социального расширения. Они могут оставаться «памятниками», а не новыми мирами.
2. Общинник и предприниматель — это не профессии, а два полюса социальной логики: «свой» ↔ «чужой».
3. Эволюция человечества = постепенная трансформация механизмов взаимодействия с чужими (война, торговля) в институты (право, рынок, государство).
4. Поэтому прогресс = не замена общины предпринимательством, а конвергенция и усложнение, где предпринимательская логика становится универсальной, но всегда балансируется остатками общинной.
Но все же - как именно понимать социальную динамику, чтобы понять что именно эволюциирует в обществе? Почему рес-публика как общинное право и демо-кратия как инструмент общинного правления трансформируются в нечто новое по мере легитимации интра-предпринимательства, как колеблется идея республики и демократии между общинным перераспределением и свободой личности и правом предпринимать, почему сейчас прогрессисты-леваки - это жители мультинациональных городов а сторонники чистого рынка - это сообщества реднеков? Как так вышло? какие социально-экономические причины растаскивают понятия? почему идея роста сейчас понятна людям с "отсталыми взглядами", а сторонники "прогресса" топят за отмену роста и верят в ограничения, которые сами же себе и придумали???
1) Что реально эволюционирует: не «ценности», а распределение прав на решения и масштаб координации
Политическая динамика понятнее всего через три взаимосвязанных узла:
1. Кто владеет остаточными правами контроля (residual control rights) — община/корпорация/государство/индивид?
2. Какие риски и внешние эффекты социализируются, а какие остаются частными?
3. На каком масштабе координации строится порядок: локальная община (res publica как «клубное благо»), национальное государство (демократия-как-перераспределение), или наднациональные сети/платформы (техно-регулирование)?
Эволюция — это смещение границ между этими тремя узлами. В разные эпохи доминирует своя «тройная связка»:
· Республиканская маломасштабность: частная собственность и гражданский долг как клубные блага, риски в основном индивидуализированы, масштаб — городской полис/город-республика.
· Массовая демократия XX века: рост государственных мощностей, массовое страхование рисков, перераспределение как базовая легитимация.
· Информационная эпоха: взрыв межличностных и межэтнических связей поверх локала, «предприниматель-как-индивид» и «платформа-как-правило»; при этом внешние эффекты (экология, данные, инфраструктуры) становятся системными — их нельзя «распилить» на частные сделки без сверхмасштабной координации.
Именно перенастройка масштаба координации заставляет res publica и демократию менять смысл.
2) Почему res publica и демократия «съезжают» по мере легитимации предпринимательства личности
2.1 Республиканский слой (res publica)
Изначально res publica — это режим владения общим порядком небольшой коалицией полноправных собственников. Это «клубная» конструкция: ты входишь, соблюдаешь нормы, получаешь защиту и участие в делах. Здесь «гражданин» — не абстрактное лицо, а со-владелец института; его свободы — функция вклада в общий порядок.
Когда легитимируется предприниматель-как-личность (не гильдия/семья, а индивид), часть клубной ткани неизбежно рвётся: предпринимательские сделки строятся с незнакомцами, «вне крови». Возникает запрос на безличные правила (контрактное право, стандарты, деньги, репутационные и цифровые своды), которые превосходят локальную общину. Результат — институциональный шифт: от гражданина-кооператора к гражданину-носителю прав и автономии, защищённых правилами выше локального сообщества.
2.2 Демократический слой
Массовая демократия — это уже страховой контур для общества риска. Чем больше автономии у индивида-предпринимателя, тем больше системных внешних эффектов (экология, финансы, данные), которые необходимо гасить коллективно. Демократия потому и «колеблется» между свободой и перераспределением, что её функция двояка:
· обеспечивать допуск к эксперименту (свободе предпринимать);
· и страховать системные издержки этого эксперимента (социализация рисков и негативных эффектов).
Отсюда и вечная пульсация: чем интенсивнее волна децентрализованных новаций, тем сильнее следующий «подхват» перераспределением и регулированием. Это каскад S-кривых с институтами как переходными мостами между волнами.
3) «Инновации под дулом пистолета»: почему это часто рост без расширения мира
Твоя критика в точку. Военный заказ/регуляторное навязывание (ВИЭ против атома, оборонные гонки) — это инновации без новой социально-экономической ниши. Они увеличивают техническое множество, но не меняют распределение прав на решения и масштаб координации. В терминах эволюционной экономики это «мутации без экосистемы»: технология есть, институциональной среды для длительного экспоненциального роста — нет. Поэтому космос после «выключения» военного локомотива схлопывается до ниш, а атом — живёт, но теряет скорость, упираясь в политическую и регуляторную экосистему.
В отличие от этого, «настоящая» волна роста — это когда технология + институты + рынки труда/капитала + правила управления внешними эффектами складываются в целостную конфигурацию. Только тогда пространство мира реально расширяется.
4) Почему «прогрессисты» — мегаполисные сети, а «рынок» — периферийные сообщества
Здесь сходится несколько глубинных кливажей:
4.1 География нематериального капитала
Крупные города — узлы нематериальных активов (код, бренды, патенты, данные, культурный капитал). Их стоимость максимальна при предсказуемых правилах и плотной сети регулирования (IP, комплаенс, стандарты, ESG, контент-модерация). Потому городские коалиции рационально предпочитают высокорегулируемую среду: она страхует их хрупкие нематериальные ренты.
Периферия опирается на материальные секторы (добыча, стройка, агро, логистика), где доход = объём × цена. Там отдача усилий видна и осязаема; рост даёт прямое улучшение жизни, а издержки регулирования часто выступают чистой рентой центра.
4.2 Профиль риска и страховки
Мегаполисные профессионалы живут в режime winner-takes-all: доходы дискретны, карьеры ломкие, репутационные риски огромны. Для них логично таргетировать макро-страховку и предсказуемость через регулирование и перераспределение. Периферия предпочитает результат от усилий и локальные формы взаимопомощи. Отсюда — культурная валентность: городская «левость» не про альтруизм, а про страхование сложных сетей; периферийный «рынок» — не про идеологию, а про прозрачную конверсию труда в доход.
4.3 Внешние эффекты и «кто платит»
Климат/экология — типичные сверхмасштабные внешние эффекты. Города плотнее ощущают политические и репутационные санкции, проще мобилизуются на нормы. Периферия видит, что цену перехода она платит непропорционально, а локальные выгоды сомнительны. Возникает коалиционная асимметрия: центры норм vs центры добычи, и это естественным образом красит карту.
5) Почему идея роста сейчас «понятна» тем, кого называют «отсталыми», а «сторонники прогресса» топят за ограничения
Парадокс исчезает, если принять три тезиса:
1. Рост распределяет иначе. В нематериальной экономике рост усиливает скудность позиций (редкие скиллы, топ-места, жильё как позиционный актив). Для городского класса удержание дефицита часто выгоднее, чем его снятие: дефицит жилья/доступов/лицензий капитализируется в ренту. Ограничения тут — политика поддержания ренты под этическими баннерами.
2. Ускорение vs страхование. Для периферии рост = шанс на догоняющую конвергенцию (новые заводы, дороги, энергия, дешёвая мощность). Для города рост = шоки миграции, трафика, цен на жильё, конкуренция за статус. Ограничения — способ «приглушить» варварский шум реального расширения мира.
3. Нормативный сдвиг метрик. В поздней фазе S-волны политический класс переходит от «больше» к «лучше» (safety, sustainability, inclusion). Это смена единицы легитимации. С этой позиции «рост ради роста» выглядит примитивным, а управление дефицитом — ответственным. Но с точки зрения реальной конвергенции это — заморозка возможности других.
Именно поэтому «рост» звучит здраво у тех, кто ещё не наелся позиционных рент, и чужеродно у тех, чьи доходы зависят от стабильности институтов дефицита.
6) Общинник vs предприниматель: не профессии, а режимы связи «свой/чужой»
Ты прав: грек, финикиец, викинг — и воин, и торговец. Противопоставление не про занятия, а про тип социального клея:
· Общинный режим опирается на плотные горизонтальные связи, память и репутацию «своих»; он прекрасно решает внутри-групповой координационный риск, но плохо — внешние сделки.
· Предпринимательский режим строит тонкие мосты к чужим через контракт, деньги, суд, стандарты, а позже — через платформы и протоколы.
Исторический прогресс — не «замена общины рынком», а перевод враждебного/чужого взаимодействия (война/грабёж) в мирные протоколы обмена, и дальнейшая надстройка регуляторов, делающих эти протоколы предсказуемыми на всё больших масштабах. Это и есть смысл «институционального роста»: расширять радиус доверия так, чтобы не убить локальные формы кооперации.
7) Где твоя критика особенно сильна — и где я добавлю контур
· Ты точно фиксируешь: «прогрессистские инновации» часто вынужденны, а не органичны; они не расширяют мир, а «облицовывают» прежний с сильной бюрократическо-этической надстройкой.
· Я добавлю: в конце волны такая надстройка выполняет две функции — страхование и консервация рент. Это не прогресс, а институциональная зимовка, в которой элиты города стремятся зафиксировать выигрыши, а периферия логично бунтует ростом.
· Разрыв «мегаполис — периферия» потому и стал главным мировым кливажем, что он одновременно экономический (структура активов), демографический (возраст, миграция), культурный (универсализм vs локальная солидарность) и технологический (нематериальные сети vs материальные мощности).
8) Практическая модель «как думать о динамике»
Если обобщить в одну схему, отслеживай четыре индикатора перехода:
1. Доля нематериальных активов в ВВП/капитале → чем выше, тем сильнее коалиция за регулирование и контроль дефицитов.
2. Профиль внешних эффектов (энергия, экология, данные) → чем системнее, тем выше спрос на надлокальные правила.
3. Распределение рент (жильё, лицензии, IP) → рост симпатий к «этике ограничений» там, где ренты велики.
4. Эластичность роста по доходам периферии → чем сильнее рост превращается в реальные заработки «низов» и «средних», тем устойчивее про-ростовая коалиция.
Коалиции меняются, когда эти индикаторы пересекают пороги. Тогда «демократия» снова меняет смысл — из машины страхования превращается в машину допуска к следующей волне, или наоборот.
Финальная фиксация
Социальная динамика — это не война «добра со злом», а перестройка масштабов координации, где res publica (клубный порядок собственников) и демократия (массовая страховка рисков) попеременно доминируют, реагируя на волну предпринимательской децентрализации. Сегодняшний «прогрессистский» центр — рациональная коалиция бенефициаров нематериальных рент и системных страховок; завтрашняя про-ростовая периферия — рациональная коалиция тех, кто конвертирует энергию и труд в осязаемый доход. Конфликт не исчезнет, пока не появится новая целостная конфигурация технологии + институтов + рынка + правил внешних эффектов, которая вновь расширит мир, а не просто отлакирует прежний.
Опиши еще раз более четко как шла эволюция и трансформация мирового общинного мира в городской и как и почему теперь города становятся борцами за ренту и тормозами развития под маской "прогрессизма" - как случился переворот роли инструментов и методов прогресса в анти-прогрессивную по факту идеологию
1) Что эволюционирует на самом деле
Не «ценности вообще», а два взаимосвязанных контура:
· (A) Распределение остаточных прав контроля (кто в финале решает, когда контракт/инвестиция спорны: община/цех → городская корпорация → национальное государство → наднациональные сети/платформы → обратно к индивидуальным «предпринимателям себя»).
· (B) Масштаб координации и страхования внешних эффектов (на каком уровне компенсируются «побочные эффекты» роста: семья/приход → город → нация → глобальные нормы/режимы).
Эволюция — это переустановка границ между A и B в ответ на технологический и организационный сдвиг.
2) Историческая траектория: от общины к городу — и дальше
Фаза I. Общинный (локально-клубный) порядок
· Координация внутри «своих» через репутацию и обычай; внешние контакты (война/торг) — эпизодичны.
· Остаточные права контроля у старейшин/землевладельцев/церковных структур.
· Экономическая «стена»: доверие не скейлится за пределы клана.
Фаза II. Город как машина обезличенных правил
· Рождение корпораций (universitas), городского права, судов, денег, гильдий — это технологии общения с «чужими» без войны, превращение внешней сделки в норму.
· Город экспортирует право: торговые статуты, страховка, кредит, нотариат.
· Прогресс = расширение радиуса доверия: «свой/чужой» заменяется «контрактный/неконтрактный».
Фаза III. Нация-индустрия-массовая демократия
· Интеграция периферий в единый рынок через инфраструктуру, стандарты, массовые страховки (суды общей юрисдикции, социальное государство).
· Демократия становится машиной страхования рисков индустриализма, город — узлом управления этими рисками.
Фаза IV. Глобализация нематериального: метрополии как узлы рент
· Главная производительная сила — нематериальные активы: код, бренды, данные, патенты, престиж, «сетевой эффект».
· Возвраты концентрируются там, где высокая плотность талантов и капитализации внимания — в мультинациональных агломерациях.
· В этих узлах резко растёт доля позиционных рент (земля/жильё, доступ к топ-университетам, лицензии, места в сетях внимания) и регуляторных рент (комплаенс, сложные нормы, ESG, «права на данные»), которые удобны инсайдерам и дороги новичкам.
Сдвиг роли города: от генератора расширения к менеджеру редкости. Когда доходы элиты города зависят от поддержания редкости (земля, статусы, эксклюзивы, сетевые «пропуска»), рациональная стратегия — усиление норм, барьеров и предсказуемости.
3) «Переворот» инструментов прогресса в анти-прогрессивную фактуру
Рассмотрим четыре канала, через которые инструменты роста становятся тормозами.
3.1 Земельная и позиционная рента (Рикардо → современность)
· В метрополиях земля/жильё превращаются в главный «резервуар капитала» среднего и верхнего классов.
· Любой «рост» снаружи (миграция, индустриальные проекты, транспортные прорывы) обрушает предсказуемость и может снизить реальную стоимость позиции.
· Возникает NIMBY-рациональность: риторика «экологии/безопасности/исторического наследия» используется как щиты против новых предложений (жильё, мощность, дороги).
3.2 Регуляторная толщина (regulatory thickness)
· Право, стандарты, ESG, DPIA, сертификация, «оценка воздействия» — изначально инструменты доверия и безопасности.
· Но по мере усложнения они становятся фикс-костом входа, который легко несут крупные и не тянут «тонкие» предприниматели.
· Итог: барьеры входа растут; капитал утекает в «комплаенс и брендинг», а не в риск и изобретение.
3.3 Инновации без экосистемы
· «Вынужденные рынки» (часть ВИЭ/ESG-инструментов) расширяют техническое множество, но не социальную нишу: нет новой матрицы «технология + институты + рынок труда + энерговооружённость».
· Это рост без мира: мегаполисная бюрократия умеет генерировать отчётность и субсидию, но не новые класс-рынки со свободным входом.
3.4 Морализм дефицита
· Смена легитимации: «прогресс» = «этика ограничения» (safety, sustainability, inclusion как универсальные оправдания для подавления вариативности и риска).
· Нормы пишутся под устройство существующих сетей и позиций, что консервирует выигрыши прошлой волны.
Результат по факту: инструменты доверия → инструменты исключения, инструменты безопасности → инструменты консервации рент.
4) Почему это не противоречит, а объясняет «город-за-ограничения vs периферия-за-рост»
5) Как именно произошёл «переворот роли»
1. Смена источника роста: от масштабирования вещей → к масштабированию знаков (бренд/код/репутация).
2. Смена узких мест: не станки и уголь, а внимание, лицензии, место, допуск к сетям.
3. Смена оптимальной политики для ядра системы: не дерегуляция (чтобы входило больше заводов), а суперрегуляция (чтобы сохранялась предсказуемость нематериальных рент).
4. Риторическая инверсия: язык прогресса («безопасность», «устойчивость», «инклюзия») — теперь легитимация управления дефицитом, а не расширения предложения.
Города не «предали прогресс»; они рационально отыгрывают интерес своей новой производственной функции. Эта функция — управление редкостью и страхование сложных сетей, а не распахивание новых фронтиров. Потому и «прогрессизм» де-факто стал анти-прогрессивным для мира вне узла.
6) Где из этого восстанавливается динамика (контуры разворота)
· Дешёвые мощность и разрешение: снятие энергетических/земельных bottleneck’ов (включая «реабилитацию» атома там, где это возможно), упрощение разрешительных контуров для реального сектора.
· Универсальные протоколы вместо бесконечных кейсовых правил: сокращение Θ\ThetaΘ за счёт простых, машинно-проверяемых норм (регуляция как код, а не как индивидуальное разрешение).
· Встраивание страхования внешних эффектов в продукт, а не в бюрократию (ex ante-страхование/бонд, а не ex post-блокировка).
· Антирентные реформы в городах: зонирование под рост, конкуренция сертифицирующих органов, интероперабельность платформ, анти-NIMBY-механизмы.
Это не «антиидеология прогрессистов», а реставрация связки «технология + институции + вход», которая снова делает инструменты доверия каналами расширения, а не «шлагбаумами».
Коротко в тезисах
· Прогресс исторически = перевод взаимодействия с «чужими» из войны в контракт и масштабирование этого перевода.
· Город когда-то был мотором перевода; теперь — менеджером редкости нематериальных активов.
· «Прогрессистская» повестка логична для метрополий: она страхует сети и ренты, но перекладывает издержки на периферию, где рост ещё не конвертирован в доход.
· Переворот роли не идеологичен, а структурен: сменились узкие места и оптимум политики для ядра системы.
· Возврат к реальному прогрессу = не «война с городами», а перепрошивка правил, чтобы инструменты доверия снова открывали вход и расширяли мир.