Когда боги стали симптомами
Как Нолан снял историю травмированного ветерана вместо эпоса о рождении человеческой свободы
Бронзовый век в фильме Нолана существует главным образом в костюмах. Замените копья автоматами, корабли военно-транспортными самолетами, Трою каким-нибудь дальним городом, название которого зритель слышал в новостях, но так и не запомнил, и драматическая конструкция почти не изменится. Солдат возвращается с затянувшейся войны. Причины войны уже никому не понятны. Победа оказалась военным преступлением. Товарищи погибли. Жена постарела. Сын вырос без отца. Сам герой продолжает вести разговор с мертвыми и не уверен, что имеет моральное право вернуться домой.
Античные доспехи здесь работают как камуфляж. Перед нами современный ветеран, ряженный Одиссеем. Циклоп, сирены, царство мертвых и богини представляют собой декорации его внутреннего ада. Герой сражается с демонами в собственной голове, хотя для приличия эти демоны иногда вырастают до размеров IMAX.
Нолан вполне осознанно произвел эту замену. Он объяснял, что удаленные боги, передвигающие людей как шахматные фигуры, казались ему отчуждающими. Божественное присутствие он решил передать через гром, бурю, огонь и море. Афину видит практически один Одиссей; она принимает облик убитой троянки и потому легко читается как материализованная вина. Посейдон сохраняется в виде непогоды. Судьба превращается в травму, которую человек носит внутри себя.
Кажется, что такая операция приближает древний текст к современному зрителю. В действительности она уничтожает главный предмет гомеровской поэмы.
В мире Гомера боги не символизируют реальность. Они принадлежат реальности. Посейдон не является поэтическим названием шторма: шторм представляет собой поступок Посейдона. Афина не служит метафорой рационального решения: решение может возникнуть потому, что Афина подошла к человеку, изменила его восприятие и вложила ему в сердце замысел. Боги спорят, обманывают, ревнуют, вступают в союзы, меняют человеческий облик и обсуждают судьбы смертных. Рассказчик видит их и сообщает об их действиях с той же уверенностью, с какой описывает корабли, пиры и сражения.
Гомеровский человек живет внутри мира, наполненного чужими волями. Море что-то хочет. Ветер имеет происхождение. Болезнь может быть посланием. Случайность выглядит следствием спора, происходящего на другом уровне бытия. Современное разделение на объективную природу и субъективную веру здесь еще невозможно: природа сама насыщена субъектностью.
Именно поэтому вызов богам у Гомера приобретает революционный смысл. Отрицать Посейдона было бы слишком легко и совершенно бессмысленно. Одиссей совершает более трудную операцию: признавая реальность и могущество бога, он отказывается считать божественную волю исчерпывающим объяснением собственной участи. Боги создают обстоятельства, но прожить за человека его жизнь они не могут.
Эта революция провозглашается почти в самом начале поэмы. Первым большим философским высказыванием «Одиссеи» становится речь Зевса:
«Зло от нас, утверждают они; но не сами ли часто
Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?»
«Одиссея», песнь I, перевод В. А. Жуковского.
В этих двух строках находится исходная матрица европейского представления о свободе. Судьба существует, но человек способен поступить «вопреки» отпущенной ему мере. Он не властен отменить смерть, море или волю богов, зато может увеличить или уменьшить собственное несчастье. Страдание получает двойное авторство: часть принадлежит космосу, часть создается самим смертным.
Внутри божественного порядка появляется область человеческой причинности. Вместе с ней возникают вина, ответственность и право выбора.
В древнейших эпических текстах человек обычно просит богов изменить его удел. Гильгамеш ищет бессмертия и возвращается, убедившись в непреодолимости установленной границы. Одиссей делает следующий шаг. Он принимает границу и начинает управлять траекторией внутри нее. В истории человеческой литературы «Одиссея» становится первым великим эпосом, где человек претендует на соавторство собственной судьбы.
Орудием этой новой свободы оказывается metis: подвижный, изобретательный, непрямой разум. Ахилл представляет героизм исключительного тела. Чтобы стать Ахиллом, необходимо родиться Ахиллом. Одиссей побеждает благодаря способностям, которые можно передавать, накапливать и совершенствовать: наблюдению, речи, терпению, навигации, ремеслу, расчету времени, умению скрывать намерения и менять собственную идентичность.
Здесь начинается культурная демократизация героизма. Божественное происхождение невозможно воспроизвести. Хитрость, дисциплина и способность учиться доступны смертным. Герой постепенно становится состоянием, которого человек способен достичь, а не отдельной породой существ.
Встреча с Полифемом представляет собой центральную сцену этой антропологической революции. Циклоп сильнее человека, но он не знает общества. У него нет собрания, общего закона, обмена дарами и обязательства перед гостем. Полифем понимает свободу как право сильного поступать по собственному желанию. Это еще не человеческая свобода, а произвол природной мощи.
Одиссей не может превзойти его силой. Он меняет смысл происходящего:
«Я называюсь Никто; мне такое название дали
Мать и отец, и товарищи так все меня величают».
Когда ослепленный циклоп зовет соседей, язык сам лишает его возможности получить помощь: Никто причиняет ему вред, следовательно, спасать не от кого. Человеческая речь впервые действует как технология управления реальностью. Одиссей оказывается способен победить существо, физически превосходящее его в десятки раз, потому что понимает различие между вещью и именем вещи.
Для победы царю приходится временно перестать быть царем. Герой отказывается от славы. Носитель великого имени превращается в Никого. Он относится к собственной идентичности как к инструменту, который можно снять, спрятать и снова надеть.
Но затем Одиссей не выдерживает. Отплывая, он называет Полифему свое настоящее имя, желая, чтобы слава о победе принадлежала именно ему. Посейдон получает имя врага и начинает преследование. Так Гомер строит одну из первых моделей рефлексивной свободы: человек спасается, когда способен выйти за пределы собственного образа, и снова попадает в зависимость, когда требует признания.
Нолан удаляет из сцены имя «Никто». Остаются пещера, чудовище, кол, овцы и бегство. Визуально эпизод сохранен, философски уничтожен. Победа языка над силой превращается в схватку с очередным боссом компьютерной игры.
Пропп показал, что значение мифологического эпизода определяется не видом чудовища, а функцией, которую эпизод выполняет в преобразовании героя и порядка. Ослепление циклопа имеет смысл постольку, поскольку человек открывает новую форму власти над обстоятельствами. Испытание Пенелопы означает взаимное узнавание двух равных умов. Встреча с феаками показывает позитивную модель цивилизации. Возвращение на Итаку восстанавливает дом, наследование, закон и память. Когда последовательность этих функций превращают в череду аттракционов, внешний сюжет остается на месте. Исчезает происходящая внутри него социальная трансформация.
Леви-Стросс предложил читать миф как систему противоречий: человек и бог, сила и разум, природа и культура, имя и безымянность, бессмертие и история, чужой и хозяин. Миф не сообщает один моральный урок. Он многократно переставляет противоположности, создавая между ними посредников. Одиссей и есть главный посредник. Он смертный, умеющий мыслить как бог. Воин, побеждающий отказом от силы. Царь, возвращающийся в образе нищего. Автор лжи, благодаря которой устанавливается истина. Человек, способный войти в царство мертвых и выйти обратно.
На Итаке Афина прямо признает это интеллектуальное родство:
«На земле ты меж смертными разумом первый… я первая между бессмертных
Мудрым умом и искусством на хитрые вымыслы».
Это почти официальное провозглашение равенства. Одиссей не становится бессмертным и не получает власти над природой. Он достигает равенства в сфере стратегического разума. Афина и смертный вместе «сплетают» план, словно принадлежат одному сословию проектировщиков судьбы.
Монополия богов на интеллектуальное управление миром разрушена.
Еще более радикальный выбор совершается у Калипсо. Богиня предлагает Одиссею бессмертие, вечную молодость и освобождение от опасностей. Он выбирает стареющую Пенелопу, конечную жизнь и возвращение в дом:
«Всё я, однако, всечасно крушась и печалясь, желаю
Дом свой увидеть и сладостный день возвращения встретить».
Бессмертие Калипсо означает существование вне истории. На ее острове нельзя постареть, передать власть сыну, завершить поступок, стать воспоминанием или песней. Там исчезает будущее, поскольку ничего не заканчивается. Одиссей выбирает мир смерти, потому что только смертная жизнь способна обладать сюжетом и нравственным значением.
Человеческая свобода начинается с согласия иметь предел.
Эта конструкция станет предком христианского понятия свободной воли. До латинского liberum arbitrium пройдет больше тысячелетия, но основная религиозно-философская проблема уже поставлена Гомером. Если миром управляют высшие силы, откуда берется человеческое зло? Если поступок известен или определен свыше, почему человек должен отвечать за него? Как сохранить одновременно божественное управление миром и нравственную ответственность смертного?
Гомеровский Зевс дает первый эпический ответ: люди сами навлекают бедствия «судьбе вопреки». Позднее Аристотель переведет эту интуицию на язык добровольного действия и обдуманного выбора. Стоики будут выяснять, как человеческая ответственность возможна в космосе, где все события включены в провиденциальный порядок. Античная философия постепенно создаст понятия того, что «зависит от нас», и способности человека быть причиной собственного поступка.
Христианство радикализирует проблему. Олимпийские боги могли спорить друг с другом и совершать зло. Единый Бог христианства одновременно всемогущ, всеведущ и благ. Поэтому происхождение зла уже нельзя объяснить конфликтом богов или несовершенством божественной власти.
Августин помещает источник морального зла в волю сотворенного существа. Бог знает поступок, но знание не превращает внутреннее воление во внешнее принуждение. Свободная воля делает возможным добро и одновременно допускает грех; зло возникает вследствие ее неверного использования.
Между Гомером и Августином лежат греческая трагедия, Платон, Аристотель, стоики, библейское представление о завете, апостол Павел и несколько столетий христианской теологии. Однако глубинная форма вопроса сохраняется. Зевс отказывается принять на себя всю вину за человеческое зло. Августин освобождает от этой вины единого Бога. В обоих случаях человек получает собственную долю причинности, а вместе с нею ответственность.
«Одиссею» нужно считать нарративным прародителем христианской свободы воли. Поэма еще не знает автономной воли как особой способности души. Она создает культурную сцену, на которой человек впервые выступает не предметом судьбы, а ее участником.
При этом гомеровская свобода не совпадает с произволом. В финале Афина прекращает кровную месть:
«Руку свою воздержи от пролития крови…
Так говорила богиня. Он радостно ей покорился».
Одиссей обретает право действовать, но не становится абсолютным сувереном. Иначе он повторил бы Полифема, понимающего независимость как право сильного. Свобода у Гомера соединяет инициативу с признанием меры, человеческий замысел с космическим порядком.
Здесь особенно важна структура возвращения. Одиссею недостаточно физически высадиться на Итаке. Он должен быть заново признан сыном, женой, отцом, слугами, народом и богами. Его личность собирается из отношений. Пенелопа проверяет мужа тайной брачного ложа, выстроенного вокруг живого дерева. В ответе Одиссея она узнает не тело воина и не владельца знаменитого лука, а человека, вместе с которым создавала дом.
Нолан убирает испытание ложем. Он исключает феаков, представлявших цивилизационную противоположность циклопам. Он удаляет «Никто», оставляет большую часть богов за кадром, сокращает социальное возвращение и завершает историю новым изгнанием: Телемах получает Итаку, Одиссей и Пенелопа снова уходят в море.
…
Ритуальная логика эпоса требует отделения, прохождения пограничного мира и возвращения в общество. Нолан сохраняет героя на пороге. Современная культура легко представляет травму необратимой и гораздо хуже понимает восстановление социального порядка. Поэтому географическое возвращение заканчивается новым бегством. Ветеран может увидеть дом, но жить в нем уже не способен.
Так поэма о рождении свободы превращается в историю посттравматического расстройства. Троянский конь становится аналогом разрушительной технологии. Одиссей приобретает черты Оппенгеймера бронзового века. Гостеприимство переводится на язык военных преступлений и международного права. Крах бронзовой цивилизации сжимается до чувства вины одного изобретателя. Боги превращаются в психологические симптомы.
Каждая из этих тем политически актуальна и драматургически понятна. Вместе они образуют плотный современный экран, сквозь который древний мир почти перестает просвечивать. Зрителю возвращают его собственную эпоху, только переодетую в шкуры и бронзу.
Именно так утрата масштаба истории культуры превращает массовое кино в жвачку. Дело не в избытке экшена и даже не в упрощении сюжета. Жвачка возникает, когда прошлому запрещают быть чужим. Когда античный герой обязан мыслить как пациент современной психотерапии, средневековый король как либеральный политик, а древний бог как визуальное обозначение погодного явления.
Большое искусство заставляет встретиться с сознанием, устроенным иначе. Массовый блокбастер все чаще предлагает узнать себя в любом столетии. Различие культур сглаживается, историческая дистанция исчезает, а грандиозные тексты превращаются в престижную упаковку сегодняшней газетной повестки: война бессмысленна, ветеран травмирован, технология опасна, торговый мир хрупок, прежняя маскулинность токсична.
Нолан снял дорогую и эффектную историю солдата, преследуемого собственными демонами. Гомер рассказывал о человеке, живущем среди реальных богов и впервые обнаружившем, что смертный способен спорить с ними, обманывать их детей, выбирать конечность вместо бессмертия, разделять с богиней искусство замысла и отвечать за ту часть судьбы, которую создал сам.
IMAX увеличил изображение.
История человеческой свободы в кадр не поместилась.