Очень своевременное кино

Предприниматель ии его право основать будущее

Перед третим эссе об Одиссее следует написать дисклеймер. Я не кинокритик, не культуролог и не философ. Я управленец, исследователь менеджмента и будущего. Поэтому большое произведение интересует меня прежде всего в двух измерениях: на какой острый вопрос своей эпохи оно отвечает и какую долгую программу поведения закладывает.

В периоды перелома культура становится инструментом опережающего управления. Законы и институты еще не изменились, но кино и литература уже распределяют роли будущего: кому позволено действовать, чью власть следует признать, что считать подвигом, а что преступлением.

Согласно моей модели 240-250-летних исторических тактов, которую я использую в своих исследованиях, мы как раз входим в такой перелом. Его главный экономический сюжет связан с глубокой перестройкой капитализма.

Экономика меняет базовые понятия

Капитализм сегодня меняется не как политическая теория, а как работающая экономическая машина. Мы заново определяем три ее главных элемента: труд, капитал и рынок.

Труд все меньше сводится к человеческому времени. Рядом с человеком появляется новый исполнитель: алгоритм, робот, автономный ИИ-агент. Такие системы уже могут получать цель, строить последовательность действий, обращаться к внешним инструментам и контролировать промежуточный результат. Пока непонятно, к какой категории их отнести. В одних процессах это средство производства, в других исполнитель, в третьих часть управленческой структуры.

Капитал тоже меняет форму. Земля, здания, оборудование и деньги сохраняют значение, но все большая доля стоимости заключена в данных, коде, патентах, брендах, организационных практиках и способности собирать сильные команды. По данным WIPO, мировые инвестиции в нематериальные активы в 2025 году впервые превысили 10 триллионов долларов. Они росли более чем втрое быстрее инвестиций в физические активы. Почти половина этой суммы пришлась на США.

Меняются и механизмы привлечения капитала. К банковскому кредиту и публичному рынку добавились венчурные фонды, корпоративные экосистемы, краудфандинг, предзаказы и цифровые платформы. Нередко главным активом компании оказывается даже не технология сама по себе, а собранная предпринимателем конфигурация знаний, людей, доверия и темпа.

Рынок окончательно перестает совпадать с территорией. Через границы движутся услуги, вычисления, доступ, внимание, репутация и впечатления. Торговля цифровыми услугами продолжает расти даже на фоне политических попыток фрагментировать мировую экономику.

При такой скорости перемен роль предпринимателя резко возрастает. Его основная функция состоит в том, чтобы создавать организацию до появления готовых правил. Менеджер способен улучшать известную систему. Предприниматель начинает действовать там, где систему еще только предстоит собрать, а решение приходится принимать при недостатке данных.

Здесь предпринимательская функция смыкается с героической. Герой в практическом, управленческом смысле представляет собой ответственный центр события. Он принимает на себя риск решения, после которого мир уже не сможет полностью вернуться в прежнее состояние. Наличие таланта не делает его нравственным образцом. Оно лишь увеличивает масштаб возможного результата и возможной ошибки.

Экономика будущего требует все больше таких людей. Массовая культура в это же время все настойчивее учит общество их бояться.

Предприниматель как готовый злодей

За последние два десятилетия Голливуд создал устойчивый образ технологического предпринимателя. Обычно это нарцисс, мошенник, социопат или опасный фанатик, убежденный, что богатство подтверждает его право распоряжаться миром.

В Ex Machina основатель поисковой корпорации создает разумное существо и обращается с ним как с вещью. В Don’t Look Up миллиардер ставит Землю под угрозу ради технологического проекта. В Glass Onion прославленный визионер оказывается самовлюбленным идиотом, присвоившим чужие идеи. В Jurassic World: Dominion глава биотехнологической корпорации запускает очередную техногенную катастрофу. Associated Press еще в 2023 году назвал технобро дежурным злодеем современного Голливуда.

The Boys построен вокруг другой фигуры, но работает в той же культурной логике. Сверхспособность в этом мире почти всегда скрывает патологию. Чем сильнее герой, тем опаснее он окажется, когда исчезнут камеры и зрители. Корпорация превращает подвиг в товар, а массовая аудитория получает простой урок: публичное величие почти наверняка прикрывает частное безумие.

У такой критики есть реальные основания. Технологические компании действительно создавали монополии, торговали персональными данными, подавляли конкурентов и выдавали интересы основателей за интересы человечества. Часть предпринимателей оказалась мошенниками. Другие приняли рост капитализации за доказательство собственной непогрешимости.

Однако множество справедливых упреков постепенно сложилось в одностороннюю картину. Зрителю показывают уже построенную корпорацию и сконцентрированную власть. Годы работы, тысячи решений, провалы, риск разорения и создание самого рынка остаются за кадром. Происхождение результата стирается, после чего крупный успех выглядит почти уликой. Главным вопросом становится не то, как создать следующую технологию, а то, кто должен отобрать контроль у создателя нынешней.

Нолан предлагает более сложный вариант того же ответа. Его герой способен на настоящий подвиг и действительно спасает окружающих, но успех лишает его права определять устройство спасенного мира. В «Одиссее» эта логика доведена до политического финала: исключительный человек выполняет историческую задачу, после чего сам становится угрозой порядку. На языке управления герой превращен во временный антикризисный ресурс. Его привлекают, когда обычные институты бессильны, и выводят из системы сразу после победы.

Долой заумие с парохода

Здесь удобно возразить, что сам спор избыточен: «Одиссея» сложена древними греками для древних греков и к современной действительности отношения не имеет. А значит, есть и полное право переиначить ее “как бог обезьяну” для доказательства своего ключевого культурного или политического тезиса. Но такое возражение тоже принадлежит определенной культурной традиции. Ее знаменитую формулу дали подписанный Маяковским, Бурлюком, Крученых и Хлебниковым футуристический манифест 1912 года: «сбросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. с парохода современности». Революционная культура превратила художественный жест в способ обращения с прошлым. Предки объявляются настолько невежественными, что понимать их необязательно. Старый текст достаточно сверить с сегодняшним катехизисом и переписать там, где он ему не соответствует.

Классическая культура устроена иначе. Она напоминает здание, в котором можно перестраивать этажи, но нельзя вынимать фундамент, продолжая жить в пентхаусе. Современный бизнес знает это на практике. Кросс-культурный менеджмент существует потому, что руководители из Китая, Индии, США и Европы вкладывают разный опыт в слова «доверие», «договор», «ответственность», «иерархия» и «допустимый риск». Исследование GLOBE, охватившее 17 300 менеджеров в 951 организации и 62 обществах, показало насколько радикально влияние культуры на ожидания от лидера и оценку его эффективности. Корпоративный кодекс не отменяет этих различий. Совет директоров должен понимать их происхождение и уметь переводить между культурными системами, и это сейчас центральный вопрос топ-уровня управления.

Поэтому попытка гегемонистской части американской культурной элиты выдать свежесобранный набор норм за универсальный финал нравственной эволюции напоминает советский проект “нового человека”. Прошлое сортируют на полезное и вредное, а пробелы заполняют очередным моральным кодексом. Защита смыслового ядра «Одиссеи» при таком подходе легко получает ярлык реакционности, хотя позиция сторонника классики тут совершенно не политическая. Пропп и Леви-Стросс изучали сказки и мифы не как музейный фольклор, а как устойчивые конструкции, через которые общества осмысляли запрет, обмен, родство, власть и поступок. Такая культурная археология нужна не меньше палеогенетики, обычной археологии или изучения эффекта колеи в экономике. Историю можно переосмысливать. Ее нельзя безнаказанно подменять: отредактированный фундамент не исчезает, исчезает наша способность понять, почему здание начинает трещать и рассыпаться.

Политический проект национализации успеха

В моей циклической модели смена мировой технологической платформы никогда не остается чисто хозяйственным событием. Она перераспределяет силу между государствами, классами и организациями, меняет цену войны и выводит на сцену людей, способных обращаться с новой машиной времени лучше старых институтов.

Войны Французской революции и Наполеоновские войны, условная WW0, совпали с началом промышленной революции. Первая мировая началась после развертывания эпохи электричества, химии и современной связи. Вторая мировая пришлась на расцвет массового автомобиля, конвейера, радио и авиации. Эта последовательность не доказательство прямой связи, хоть и обращает внимание на готовность властей использовать новые технологии для изменения status quo. Она напоминает о другом: героизм в классическом смысле и предпринимательство в экономическом действуют в одном поле. Оба возникают там, где прежние правила перестают справляться с новым масштабом силы.

Сегодня эта история повторяется почти буквально. Илон Маск, Алекс Карп, Палмер Лаки и руководители ведущих ИИ-компаний становятся героями военных новостей наравне с генералами и министрами. Starlink обеспечивает связь на поле боя, Palantir собирает данные в системы управления, Anduril строит автономное оружие, а разработчики больших моделей определяют границы их военного применения. Это не историческая аномалия, а очередная реплика тысячелетнего сюжета: новые носители технологической силы сначала входят в пространство войны, а затем становятся предметом борьбы за власть.

Поэтому центральный нерв американской политики сегодня можно сформулировать словами недавней дискуссии The Economist: «Пять человек контролируют ИИ. Кто должен контролировать их?» Вопрос уже не в том, нужны ли экономике герои. Вопрос в том, кто получит право распоряжаться героями и созданной ими силой.

Один из ответов уже появляется в американской политике.

В июне 2026 года Берни Сандерс внес законопроект о создании суверенного фонда искусственного интеллекта стоимостью около 7 триллионов долларов. Крупнейшие ИИ-компании должны передать фонду 50 процентов своих акций в качестве разового налога. Голосовать этими акциями, блокировать решения компаний и продвигать политику в общественных интересах должна комиссия из семи человек, назначаемых президентом и утверждаемых Сенатом. Компании, совмещающие ИИ с другими направлениями, законопроект предлагает предварительно разделить.

Перед нами проект частичной национализации ядра следующего технологического цикла. Он вряд ли пройдет при нынешнем составе Конгресса, однако сам факт его внесения важен. Идея передачи обществу половины крупнейших ИИ-компаний вошла в пространство допустимой американской политики.

За несколько месяцев до этого Сандерс предложил ежегодный налог в размере 5 процентов на состояние миллиардеров, который должен принести бюджету около 4,4 триллиона долларов за десятилетие. Вместе с Александрией Окасио-Кортес он также выступил за мораторий на строительство новых ИИ-центров обработки данных.

Все три инициативы исходят из понятного опасения. Новая технология концентрирует слишком много экономической и политической власти в руках небольшой группы людей. Масштаб последствий действительно требует общественного контроля.

Сложность начинается при выборе объекта контроля. Одно дело установить ответственность за внешний ущерб, ограничить монополию, защитить конкуренцию и получить долю в обмен на государственные инвестиции. Совсем другая конструкция возникает, когда готовый успех объявляется производной от коллективного знания, а потому подлежит изъятию.

Коллективное знание создает возможность для инновации, но не собирает компанию. Между научной статьей, открытым кодом, кредитом, командой и работающим продуктом существует разрыв. Его преодолевает предпринимательская организация. Она выбирает одну комбинацию из множества возможных, оплачивает ошибки и выдерживает годы неопределенности.

Ресурсную ренту можно отделить от создавшей ее компании: месторождение существовало до геолога и останется после смены владельца. Главный актив технологической компании имеет иную природу. Это способность соединять исследования, капитал, людей и рынок быстрее других. Изъятие половины такого актива затрагивает не только распределение дохода. Оно меняет саму систему принятия решений.

Ни один серьезный анализ не может ставить знак равенства между налогом, суверенным фондом и Госпланом. Скандинавская социальная демократия сохранила частную инициативу и конкурентные рынки. Советская Россия, маоистский Китай и Камбоджа перешли другую границу: политическая власть присвоила право определять цели хозяйственной деятельности и уничтожила независимого экономического субъекта.

За этой границей предпринимателю могут оставить должность, кабинет и право исполнять утвержденную стратегию. Но основателем он уже не является. Его статус постепенно приближается к положению красного директора, который управляет огромными ресурсами, оставаясь исполнителем политического мандата.

Почему комиссия не заменяет предпринимателя

Предприниматель и назначенный распорядитель могут одинаково называться руководителями, хотя их мотивация устроена по-разному.

Предприниматель получает остаточный выигрыш после исполнения обязательств и несет непокрытый убыток. Эта асимметричная позиция заставляет его искать решения за пределами сложившейся процедуры. Он заинтересован изменить саму систему, если старая перестала работать.

Назначенный управляющий отвечает перед теми, кто дал ему мандат. Его рациональная стратегия состоит в выполнении показателей, сохранении политического доверия и снижении персонального риска. Стабильной организацией он может управлять великолепно. Но ждать от него предпринимательского поведения столь же странно, как требовать от страхового инспектора первым войти в горящее здание.

Проблема не в личной трусости чиновника. Институт вознаграждает его за иное поведение. Ошибка предпринимателя может уничтожить его капитал, но успех дает право на значительную часть результата. У администратора связь между риском и вознаграждением слабее. Зато любое заметное отклонение от процедуры угрожает карьере.

Поэтому политическое изъятие предпринимательского контроля меняет не только собственника. Оно заменяет один механизм производства решений другим. В системе становится больше способности распределять уже созданное и меньше способности создавать неизвестное.

Для индустрий зрелого типа такой обмен иногда приемлем. В инфраструктуре, коммунальном хозяйстве и естественных монополиях предсказуемость может быть важнее эксперимента. Но ИИ пока находится в фазе взрывного поиска. Национализация контроля над ним фактически означает передачу экспериментальной отрасли институтам, профессионально ориентированным на предотвращение эксперимента.

Культурное разрешение на насилие

За последние полтора года левое политическое насилие снова стало заметным сюжетом западной общественной жизни. Разные страны, разные цели, разные методы. Эти эпизоды не составляют единого движения, да а мотивы часто разнесены в контекстах. Но вокруг них формируется общая зона морального разрешения: насилие против людей и объектов, связанных с капиталом, технологиями или правой политикой, все чаще предлагается оправдывать как ответ на системную несправедливость.

Проводить прямую линию от анти-капиталистических фильмов к легализации политического насилия было бы спекуляцией. Культурное влияние работает иначе. Оно определяет границы сочувствия и постепенно сообщает обществу, против кого допустимы действия, еще недавно считавшиеся безусловно преступными.

После убийства руководителя UnitedHealthcare Брайана Томпсона опрос 1026 американских студентов колледжей показал тревожный результат. Обвиняемому Луиджи Манджоне сочувствовали 45 процентов респондентов, погибшему Томпсону - 17 процентов. Почти половина опрошенных сочла убийство полностью или частично оправданным. Устройство американской медицинской системы вызывает обоснованную ярость. Но признание убийства руководителя компании приемлемым политическим действием означает уже не критику отрасли. Человек лишается права на сочувствие из-за принадлежности к объявленной опасной группе.

С января 2025 года ФБР зафиксировало атаки на автомобили, дилерские центры и зарядные станции Tesla как минимум в девяти штатах. Применялись поджоги и огнестрельное оружие, на объектах оставляли политические лозунги. В январе 2026 года немецкая леворадикальная Vulkangruppe взяла на себя ответственность за поджог элементов берлинской энергосистемы, из-за которого десятки тысяч домов остались без электричества. Свое действие группа назвала защитой общественного интереса. Ранее она атаковала энергоснабжение завода Tesla.

В Великобритании контртеррористическая полиция проверяет, могла ли левая, анархистская или иная политическая мотивация стоять за убийством бывшего министра Энн Уиддикомб. Версию следствия нельзя выдавать за итог расследования, однако сама готовность радикалов переходить от языка символического уничтожения к физическому насилию уже стала частью политической реальности.

Эти эпизоды не образуют единого движения и не доказывают существование общего заговора. Их связывает другой механизм. Предприниматель, миллиардер или политический противник сначала описывается как заведомо опасное существо, находящееся за пределами нормальной морали. После этого радикальное меньшинство уже способно увидеть в насилии способ восстановления справедливости. Так возникает культурное разрешение на насилие.

Очень своевременное кино

По воспоминаниям Максима Горького, Ленин назвал роман «Мать» «очень своевременной книгой». Он пояснил, что многие рабочие участвовали в революционном движении стихийно и теперь смогут лучше понять смысл собственного участия.

Книга не создала конфликт и не совершила революцию. Она дала участнику конфликта готовое описание мира: кто он, кто его противник и какое действие следует считать нравственным. Политические институты использовали уже подготовленный культурой человеческий материал.

В этом смысле «Одиссея» Нолана появилась вовремя. В американский Сенат внесен проект передачи половины ведущих ИИ-компаний в общественную собственность. Предпринимателя все чаще описывают как источник риска, а политическое управление его результатами получает презумпцию нравственного превосходства.

Нолан не агитирует за национализацию и не оправдывает насилие. Он предлагает культурную модель, в которой исключительный человек сохраняет ценность только на время чрезвычайной ситуации. После завершения задачи его самостоятельность выглядит новой угрозой.

Недаром главным антагонистом нолановской модели оказывается Илон Маск. Дело не только в его поразительном неумении вовремя заткнуться. Маск и есть главный «неправильный герой» современности: он входит в пространства, где государственные и корпоративные машины движутся слишком медленно, принимает необратимые решения, присваивает себе право говорить от имени созданного им будущего и не желает исчезать после победы. Именно такого героя фанатичная толпа мечтает провести по улицам босым и раскаявшимся, предварительно забрав у него результат.

Такая модель хорошо совместима с социалистическим поворотом. Экономике по-прежнему нужны люди, способные создавать технологии и принимать необратимые решения. Политическая система при этом отказывает им в праве стать полноправными основателями возникшего порядка. Предприниматель должен либо согласиться на роль назначенного управляющего, либо уйти.

Ответственный основатель

Выбор между безграничной властью предпринимателя и властью политических распорядителей сформулирован избыточно контрастно. У общества есть третья задача: сохранить предпринимательскую субъектность и одновременно ограничить методы, которыми она реализуется.

Для этого существуют вполне земные инструменты. Антимонопольное право сдерживает захват рынка. Ответственность за внешний ущерб заставляет включать общественную цену в предпринимательский расчет. Независимый суд защищает участников от произвольного изменения правил. Государственное финансирование может заранее предусматривать долю общества в будущем результате. Прозрачность делает видимыми конфликты интересов.

Такие механизмы ограничивают власть, сохраняя связь между поступком, риском и вознаграждением. Ретроспективное изъятие успеха эту связь разрывает. Предприниматель быстро понимает, что общество разделит с ним выигрыш, но не годы неопределенности и не цену поражения.

Ограничения нужны и внутри самой предпринимательской культуры. Победа не может быть единственной мерой. Большой проект должен создавать игру с положительной суммой, расширяя общее пространство возможностей. Цена решения должна соответствовать цели, а другие участники не могут рассматриваться как расходный материал чужого величия. Внутренняя честность предпринимателя здесь важнее ритуального покаяния после победы.

Такое самоограничение сложнее привычного призыва соблюдать правила. Правило способно запретить отдельный метод, но не может выбрать цель, собрать команду или принять решение в условиях радикальной неопределенности. Границы сдерживают героя, однако не производят его функцию.

Гомеровский финал дает для этого точную политическую формулу. Афина прекращает месть и устанавливает мир, оставляя Одиссея царем Итаки. Герой снова становится частью порядка, который отныне ограничивает и его самого. Общество признает совершенное им, не позволяя насилию длиться бесконечно.

Для современной экономики вопрос звучит так же. Способны ли мы принять обратно человека, который изменил мир, признать его долю в результате и заставить отвечать за последствия? Или любой крупный успех будет завершаться передачей контроля институтам, профессионально избегающим необратимых решений?

От ответа зависит устройство следующей версии капитализма. Она может сохранить предпринимательскую энергию, научившись точнее измерять общественную цену решений. Другой путь ведет к экономике временно допущенных создателей и постоянных политических распорядителей.

Поэтому спор о Нолане давно вышел за пределы кино. Речь идет о том, кому будет принадлежать право основать будущее.